Берлога с видом на Кремль

Жизнь Вадима Кожинова им самим поделена на две части. В первой он критик, литературовед, открыватель поэтических имен. Во второй – историк русской общественной мысли и «просто историк», по собственному его определению.
  Он объявил мне о смене своего литературного амплуа в своей новой квартире на Большой Молчановке, на задах Верховного Суда. Кабинет высокий, светлый, знакомые книги в знакомом беспорядке расположились на полках. Вадим Валерианович говорил, как всегда интересно, но не так горячо, как бывало. Мне показалось, со сменой места жительства ушло что-то неуловимое, но очень важное для его личности. Словно растение, пересаженное на непривычную почву, он сделался суше. А ведь от прежнего дома, где он родился и прожил более полувека, до реконструированного солидного дома дореволюционной постройки, где он провел свои последние годы, было каких-нибудь полверсты.
  Может дело совсем не в переезде, просто годы брали свое, но, как бы то ни было, образ «настоящего» Кожинова предстает в моей памяти в интерьере его прежнего жилища. В конструктивистской многоэтажке на улице Мясковского, выстроенной на рубеже тридцатых годов, не было ни домофона у подъезда, ни консьержки. (Тогда Москва еще была русским городом, и никто не боялся непрошеных гостей). Вадим Валерианович принимал гостей в темноватой пыльной берлоге, образованной книжными стеллажами. Шторы обычно были полуприкрыты. Иногда за одной из них таилась бутылка водки, к которой хозяин обращался каждые четверть часа. Только по этому признаку можно было догадаться, что маститый критик «сорвался». Ни блестящая речь, ни темпераментные жесты, ни твердость походки не страдали во время его нечастых запоев.
  Я, помнится, отказывался верить рассказам о недуге Кожинова, но, узнав, что этот всегда гладко выбритый джентльмен с внешностью Ивана Карамазова годами был завсегдатаем поэтических кружков и компаний, понял, что он просто приобрел неизбежную «производственную травму». Никто так как он не знал современную поэзию, никто другой так зорко не предчувствовал еще не раскрывшуюся силу начинающего поэта. Не будет преувеличением сказать, что он «вытащил», предъявил читающей России Николая Рубцова (не он ли первый стал петь под гитару его стихи?), Алексея Прасолова, Владимира Соколова, Юрия Кузнецова, когда критика просто не замечала этих авторов.
  Такое чутье вряд ли можно было приобрести лишь через знакомство с опубликованными произведениями. Надо было с поэтами и петь, и пить, и ссориться, и любить. И «священная болезнь», обычная в храме поэзии, была верным знаком того, что он был одной крови, одной души с русскими поэтами. О, эти служители Храма обладают изумительным чутьем, сразу отличая своего от чужака, прикинувшегося своим!
  Приведу со слов самого В.В.характерный эпизод, героем которого  оказался Андрей Битов. Этого литератора одно время привечали деятели «русской партии» за цикл очерков «Уроки Армении». Восхищение питерского прозаика националистической атмосферой, царившей в советской республике, они приняли за здоровую зависть патриота России, где национальное своеобразие беспощадно выпалывалось кремлевской кликой и ее идейной обслугой. На самом деле это была, скорее, симпатия ко всему потенциально антирусскому – что подтвердила дальнейшая эволюция Битова. Недаром «Уроки Армении» расхваливали на всех Советах по национальным литературам, где заправляли записные «интернационалисты», исподволь готовившие кадры для противодействия русскому культурному возрождению.
  Но вернемся в тот день, когда до постановки Андрея Битова на довольствие в Пэн-клубе было еще далеко, и Вадим Кожинов привел его в компанию русских поэтов. Зазвенели стаканы, заныли гитарные струны, хрипловатый голос Вадима запел на стихи Рубцова. Сидевший тут же автор приметил слезу, прокатившуюся по щеке Битова, и неожиданно для всех бросился на гостя с кулаками. «Врешь, сволочь! Не верю! Ты не можешь плакать над строками русского поэта!» Насилу отбили у маленького, но сильного Рубцова его жертву.
  В.В. рассказывал мне об этой стычке лет десять спустя после того, как она произошла. Самокритично признал, что был ошарашен выходкой Рубцова и только много позднее понял, что чутье не обмануло поэта.
  Кожинов не придерживался узко групповых пристрастий. Достаточно ему было прочесть хотя бы одно удачное произведение поэта, чтобы он сразу его запомнил и охотно цитировал знакомым. Раз как-то с мечтательным придыханием продекламировал мне:

Ты танцуешь, а юбка летает, 
Голова улеглась на погон, 
И какая-то грусть нарастает 
С четырех неизвестных сторон. 
 
Ударяет в литавры мужчина 
Дует женщина страшно в трубу. 
Ты еще у меня молодчина 
Что не плачешь, кусая губу. 
 
Офицерик твой - мышь полевая 
Спинку серую выгнул дугой. 
Ничего-то он глупый не знает 
Даже то, что он вовсе другой. 
 
        Я не знал прозвучавших строк Глеба Горбовского, а то что довелось читать у этого автора, не вызывало у меня интереса. После кожиновской рекомендации я взял сборник поэта и прочел весь его. Хотя ярких произведений встретил немного, но все же совершенно переменил свое мнение о нем. Даже если из-под пера поэта вышел хотя бы один шедевр, он «весит томов премногих тяжелей». Как пример приведу никому ныне не известного Николая Макарова, автора бесчисленных сочинений – от лирики и мемуаров до русско-французского словаря. Это был, в общем-то, графоман. Но одно небольшое стихотворение, ставшее романсом, его обессмертило – «Однозвучно звенит колокольчик» помнит каждый…  

Кожинов знал бездну разных историй о стихотворцах, услышанных от самих. Наверное, если бы кто-нибудь записывал за ним, мог получиться немалый том отменных литературных анекдотов. Сам он «низкому жанру» внимания не уделил, зато регулярно появлялись его великолепные статьи и книги о поэзии.
  Непонятно, когда Кожинов успевал писать. У него постоянно бывали гости. Редко случалось, чтобы мы беседовали с ним вдвоем. То по-соседски заглядывал художник-график Юрий Селиверстов, то появлялся инженер Михаил Поспелов, потомок Михаила Осиповича Меньшикова, то приходил кто-нибудь из начинающих литераторов – Николай Коняев, Петр Паламарчук. Чаще других можно было увидеть Юрия Кузнецова, на которого Кожинов возлагал особые надежды как на продолжателя русской классической традиции. Тот сидел по большей части молча, неподвижно, похожий на каменную бабу, неведомо как занесенную из степи в эту московскую квартиру – такой же величавый, с таким же кое-как сработанным ликом. Отверзал уста крайне редко, чтобы произнести что-нибудь весомое. Одна из немногих услышанных от него сентенций «Азию надо покорять…» поначалу озадачила, но вскоре получила объяснение – поэт был женат на казашке.
  Разговоры велись о политике, об истории, о противостоянии литературных лагерей. Здесь царила атмосфера идеологической борьбы. Не той вялой, которая прокламировалась официозными изданиями и партийными функционерами, а на деле была имитацией духовной жизни. В кругу Кожинова говорили и писали так, как стали открыто говорить двумя десятилетиями позднее. Вот только не все написанное тогда участниками этого кружка было позднее напечатано. Ибо могло быть понято только в контексте тогдашней литературной полемики и потеряло актуальность с течением времени.
  Кожинова занимали, главным образом, русские национальные проблемы. Но он живо интересовался политическими процессами в нерусских регионах, отдавая должное мужеству и целеустремленности тамошних активистов. Так помню, он был под большим впечатлением от всеобщей забастовки в Абхазии, с восхищением говорил о лидере национально-освободительного движения романисте Баграте Шинкубе. Возможно, он проецировал опыт его борьбы на ситуацию в русских областях. Вадим Валерианович не был самовлюбленным националистом, прекрасно отдавал себе отчет в недостатках собственного племени. Не преувеличивал он и достоинств своих собратьев по литературной «партии». Большая часть тогдашних критиков русского направления то и дело клялась именами Астафьева, Белова, Распутина, признавая их за живых классиков. У Кожинова как и у других участников первых патриотических посиделок в Обществе охраны памятников совершенно не было пиетета перед патриотами-«деревенщиками». Они хорошо знали культуру царской России и не испытывали иллюзий относительно масштаба  этих новых дарований. Характерно высказывание Сергея Семанова: «Деревенская проза? Скучно, длинно… Заслуга ее представителей в том, что своими огромными романами они завалили как кучей навоза «исповедальную прозу» - всех этих аксеновых, гладилиных, балтеров…» Кожинов высказывался хотя и более сдержанно, но в том же духе.
  Гораздо многочисленнее были патриоты иного сорта. Те, что громогласно славили «родную партию», из шкурнических соображений ставя знак равенства между русским и советским. Их приспособленчество носило столь грубый характер, что никто их всерьез не принимал. Такие поэты, как Егор Исаев, Валентин Сорокин, Владимир Фирсов и Феликс Чуев, критики Бор.Леонов, Вяч. Горбачев, А. Власенко, прозаики П.Проскурин, А.Калинин, И.Стаднюк не имели никакого авторитета среди интеллигенции, в то время как персонажи вроде Евтушенко, Вознесенского и Окуджавы, Аксенова и Трифонова были довольно популярны, хотя и они с размахом славили «самого человечного человека», воспевали террористов, готовивших и вершивших кровавый хаос 1920-х. Все дело в том, что ловкачи эти обтяпывали свои делишки с большим изяществом, а свои регулярные походы на Старую площадь и звонки руководителям КГБ не афишировали.
  Об «оппозиционерах» евтушенковского толка у Кожинова почти никогда не говорили – с ними для нас «все было ясно». О представителях «официальной народности», дудевших в горны советского патриотизма, Кожинов если и поминал, то с пренебрежением. Хотя человеческие качества сочинителей советских эпопей оценивал по достоинству. Так, Анатолий Иванов, главный редактор «Молодой гвардии», сменивший отстраненного за «русофильство» Никонова, был по мнению Кожинова искренним в своих убеждениях-заблуждениях мужественным человеком. Он живописал эпизод на каком-то литературном мероприятии в Дагестан. Во время застолья один из местных писателей стал задирать Иванова как представителя «империалистической» нации, поработившей свободолюбивый Дагестан. Анатолий Степанович не стушевался в недружественном окружении, поднялся и рявкнул: «Чего ты на русских тявкаешь? Да тебя русские ссать стоя научили!» И заткнул-таки наглеца. Многие ли и тогда были, и, тем более, сегодня способны на такое? Льстивые гимны хозяевам дастархана петь, хвостом бить как Жириновский перед Дудаевым – и тогдашние, и нынешние адепты «дружбы народов» наловчились, а когда достоинство русских отстоять надо, их не сыщешь.
  Именно на этом чувствительном пункте отлично проверяются действительные убеждения человека. Интернационалист или маскирующийся под интернационалиста русофоб? Последних было тьма во всех идеологических структурах коммунистического режима, включая аппарат Союза писателей. Все они, чаще всего, прикрывались русскими псевдонимами или благоприобретенными русскими фамилиями, но действовали как Авербах и подобные ему профессиональные доносчики тех незабываемых 1920-х и 30-х, когда «патентом на благородство» было происхождение из черты оседлости. Виталий Озеров, Вадим Баранов, Валентин Оскоцкий, Юрий Суровцев – кто сегодня помнит этих литературных стукачей, обличавших «патриархальщиков»,  «реакционных консерваторов» в годы застоя? Казалось бы, пойти должен впрок урок их бесславной деятельности. Но нет, грязный стяг подхватили еще более оголтелые «интернационалисты» – одни облаивают все русское из «ящика», другие строчат заявления в прокуратуру: то писателя посадить требуют, то издательство закрыть. Видно, подлость такое же потомственное качество у охранителей «дружбы народов» как и благородство у тех, кто отстаивает национальное и человеческое достоинство.
  Кожинов был, так сказать, столбовым москвичом в отличие от тех приблудных, кто, оказавшись у власти в столице,  пытается определять не только настоящее, но и прошлое великого города. Когда в конце 1970-х власти вознамерились снести дом на улице Мясковского и переселить его жителей, в том числе семью Кожиновых на окраину, Вадим Валерианович заявил, что никуда не поедет из арбатского околотка, что он имеет право жить здесь куда больше, чем Промыслов и его присные. Помню, он показал мне учебник для гимназий по истории Москвы, написанный его дедом. «И они хотят выселить из центра Москвы того, чьи предки еще сто лет жили здесь! Когда по книге моего деда учились юные москвичи, родители теперешних обитателей Моссовета бог знает по каким дырам обитали!» Наверное, аргумент в виде гимназического учебника подействовал. Квартиру Кожинову дали не хуже прежней и в ближайшем соседстве. Да только вида на Кремль в ней уже не было…