КОГДА ВСЕ МОЖНО?

Заметки о некоторых новинках не совсем научной фантастики

© С. Плеханов, 1989

Литературная газета (Москва).- 1989.- 29 марта.- (№ 13 (5235)).- С. 4.

В НЫНЕШНЕЙ литературной ситуации фантастика явно не на первых ролях. Слишком уж фантастично то, что нынче печатается: Набоков. Замятин, Оруэлл, Хаксли. Не только по содержанию, а по самому факту выхода в свет. Перемещение с того света на этот, "наш", стало в порядке вещей.

В ходе заполнения "белых пятен" истории и изящной словесности стремительно меняются и масштабы литературных явлений: на безбрежных белых простынях любая клякса в недавнее время казалась путеводным маяком, а сегодня ее едва и разглядишь в многоцветье всплывших из небытия материков (даже если и именуются иные из них архипелагами).

Если напечатанное "Даугавой" на рассвете перестройки "Время дождя" братьев Стругацких еще читалось как нечто значительное или уж во всяком случае многозначительное, то вышедший годом позже роман "Отягощенные злом, или Сорок лет спустя" ("Юность", №№ 6 и 7, 1988) воспринимается как некий анахронизм: а стоит ли намекать на некие толстые обстоятельства, если и так все можно сказать, открытым текстом? Не был ли порожден интерес к так называемой социальной фантастике ее генетическим родством с идеологией застоя? Пишу "так называемая", держа в уме контекст мировой фантастики. Лучшие книги Стругацких также были составной частью этого контекста: в таких произведениях, как "Трудно быть богом" или "Улитка на склоне", впервые в отечественной НФ были поставлены под сомнение социально-политические аксиомы, много десятилетий господствовавшие в сознании людей. Это и определило популярность авторов, обеспечило доверие к ним - ведь факт, что любая их новая повесть и роман вызывали широкий резонанс, несмотря на то, что печатались иные из них в малотиражных провинциальных журналах. Помню, как лет пятнадцать назад на книжном рынке мне предлагали фотокопию "Улитки...", опубликованной в "Байкале". Помню, с каким наслаждением разгадывали поклонники Стругацких намеки и головоломки в "Миллиарде лет до конца света"... Но то, о чем раньше только намекалось, нынче говорится впрямую, в открытую. И иносказания уже "не звучат". Эзопов язык недаром создан рабом, а навык к разгадыванию его культивировался в рамках сообщества несвободных. Думаю, одна из назревших задач историков - выяснить, не было ли падение рабства трагедией для скоморохов, специализировавшихся на "организации досуга" невольников...

Стругацкие взяли сюжет из времен первохристианства и параллельно ему протянули линию поступков и поучений некоего Учителя из ближайшего грядущего (оно до скуки похоже на то настоящее, которое в последнее время явлено газетами и еженедельниками). "Терпимость и милосердие" - написано на знамени мессии близкого завтра. Благая Весть новоявленного Богочеловека, который будет вознесен в иное измерение промыслом Демиурга (он же Саваоф, Сатана, Воланд и подобные им ипостаси), не расшифровывается. Скорее всего, в разъяснение ходячего лозунга авторам сказать нечего. Оттого и образ не получился: марионетка с этикеткой. Оттого, наверное, и понадобилась грубая подсказка в конце романа: Агасфер Лу-кич, один из свиты Демиурга-Саваофа-Сатаны, рекомендует вознесшегося с грешной земли милосердца: "Эссе хомо!" Теми же словами ("се Человек") определил Пилат выведенного на суд иудейской толпы Христа. Не будь откровенного нажима со стороны авторов читателю и в голову не пришло бы уподобить добродушного педагога евангельскому Спасителю.

Параллель из времен становление христианства выдержана в стилистике оживляжа: Иоанн Богослов, любимый ученик Иисуса, изъясняется на идиш ("киш мири ин тухес") жаргоне, представляющем собой испорченный немецкий язык, занимается воровством, проводит время со шлюхами, а ежели последних нет пол рукой - скотоложествует. Измышления Агасфера Лукича о земном пути Иисуса и его учеников поданы как свидетельства очевидца, как некая объективная истина. Хотя замешены они на заурядном полуинтеллигентском невежестве. Чего стоит хотя бы утверждение о том, что во время ареста Иисуса Иоанн вступил в схватку с людьми первосвященника и потерял при этом ухо. Ведь во всех четырех евангелиях говорится, что ухо Рыто отрублено у раба первосвященника, а евангелист Иоанн (тот самый, который выведен у Стругацких в личине уголовника) свидетельствует: меч поднял Петр, будущий апостол.

Об уровня историзма этого сочинения Стругацких говорит и такой факт: автором знаменитой фразы "Верую, ибо нелепо" издревле приписываемой Тертуллиану (II в.), назван Блаженный Августин (IV в.). По приговору римского суда героя романа ссылают "в одну из самых занюханных колонии Рима, в Азию, а именно - на островок Патмос". А ведь на дел- то Асия (так правильнее) была одним из райских уголков империи. Достаточно сказать, что здесь находились богатейщие и культурнейшие города - Эфес, Милет, Смирна, Пергам, Сарды. В тамошнем Иераполе - любимом курорте императоров - собирался весь цвет римской державы. Одна, другая неточная деталь такого рода - и возведенная на зыбком фундаменте домыслов романная постройка начинает разрушаться.

Пожалуй, единственное, что, безусловно удалось авторам, - это достоверно передать накал злобы по отношению к "почвенникам", "широким славянским натурам". Один из героев Стругацких с мазохистским удовольствием перечитывает роман "Во имя отца и сына" Похоже, поэтика забытого памфлета настолько заворожила наших фантастов, что они, позабыв о читателе, решили совершить некое магическое действо для изничтожения зловредного арийско-славянского фантома. Его воплощением на сей раз становится Марек Парасюхии - еще не видя его, мы (по авторскому замыслу) пропитываемся ненавистью: "Кто-то поднимался по лестнице да так бодро, с энергичным, напористым ширканьем одежды, мощно, по-спортивному дыша и даже напевая что-то классическое - "Рассвет на Москва-реке", не то "Боже, царя храни". И я (главный герой - alter ego Стругацких. - С. П.) подумал злобно: это же надо, какой веселый энергичный клиент у мае пошел, наверняка с какой-нибудь особенной гадостью, с гадостью экстра-класса, с такой гадостью, чтобы уж всех вокруг затошнило, чтобы женщины плакали, сами стены блевали и сотня негодяев ревела "Бей! Бей!"..." Ну, а затем следует целая пригоршчя определений: фашист, педераст, тля, "сючка", дрянь поганая и т. п. ...Не только элементарная воспитанность оставлена, но и забыто, похоже, ради чего сие писано, каков отношение имеет все это к фантастическому повествованию. Желаний уколоть, погуще мазнуть грязью во имя групповых амбиций - зачем приобщать к этой возне три миллиона читателей (таков тираж "Юности")?

Аборигены Австралии в недавнем прошлом рисовали на земле желаемую добычу, а затем поражали ее копьями. Они полагали, что это принесет удачу в охоте на означенного зверя. Но сегодня даже аборигены стесняются этой примитивной магии Очень неловко за опытных прозаиков, когда попадаешь на устроенное ими убогое камлание...

Обостренный интерес к истории вызван сегодня как бы исчезновением смысла истории - десятилетиями в сознание среднего человека усилиями школы и масс-медиа вживлялась комфортная схема восприятия мира: движение прогресса неизменно и всепобеждающе. И вдруг схема разладилась - ведь сигналы идут теперь не из одного источника, они часто противореча отменяют друг друга. Излюбленная фантастами картина хаоса воцарившегося в роботизированном обществе.

Особенно обжигают нас моменты сходств в судьбе государств и народов, когда-то прошедших через эпохи крушения верований, истаивания идеалов. Да если к тому же они завершились распадом и гибелью. В первом ряду таких жутко-манящих тем - судьбы великих культур прошлого: Атлантиды, исчезнувшей в океанской пучине цивилизации долины Инда. Не сами ли себя ввергли в катастрофу земляне далеких тысячелетий: что если не вулкан, не метеорит виновен в гибели этих цивилизаций, а экологический кризис или мировая война?..

Развитие человеческого общества всегда шло рука об руку с углублением представлений о прошлом. Чем обширнее доступная обозрению перспектива истории, тем меньше укрытий для застарелых догм. Сколько рай бывало, что новая идеологическая система утверждалась от имени исторического прогресса. До сих пор в наук отрабатывается тезис о том, что христианство неизбежно должно было сменить язычество, ибо "надстройка" всенепременно поспешает за изменившимся "базисом": единобожие соответствует авторитарной власти Хотя опыт истории и противоречит таким установкам - тысячи лет на земле господствовали деспотии при самом разухабистом политеизме.

Идея неостановимости и закономерности прогрессивного развития на деле оказалась идеальным полицейским средством: всякий взгляд назад и сомнение в превосходстве нынешнего автоматически приравнивается к криминалу

И все же на наших глазах монополии "прогрессистов" приходит конец. Но вместе с этим и для фантастики, которая сегодня не пророчествует, а как бы закрепляет в сознании уже осмысленное обществом, начались трудные времена: перестают работать старые добрые коллизии. Если нет интересных научных идей (история ведь тоже наука), то возвратное кружение на орбитах притчи и мифа становится все более непривлекательным..

В свое время классическая схема социально-фантастического романа Уэллса питало целое направление, плодотворно развивающееся несколько десятилетий: "Аэлита" и "Гиперболоид" А. Толстого - наиболее известные опыты такого рода в нашей литературе, а для последнего времени это, скажем, "Силайское яблоко" Вяч. Назарова.

"Повелитель эллов", Зиновия Юрьева - еще одна модификация притчи о социальном противоборстве. На сей раз действие разворачивается на планете, населенной несколькими расами разумных существ и электронными роботами, обособившимися в некую цивилизацию после гибели народа, создавшего их.

Однако - в полном соответствии с веяниями времени - на смену классовой правде и на далекой Элинии пришли общечеловеческие ценности. Сотрясающие тамошних обитателей страсти умиряются посланником с Земли, то и дело заставляющим своих пробудившихся для социального творчества "братьев меньших" осмысливать каверзные вопросы: о цене, которую можно уплатить за освобождение, о сути прогресса.

Погребенные под руинами несколько бесплотных эбров - былых властелинов планеты - жаждут воплотиться и возродить исчезнувшую расу. Это законсервированные интеллекты, которым необходима оболочка. Землянин помогает в обретении ее одному из эбров. И тот, будучи запрограммирован лишь на движение вперед, на неостанавимый прогресс во всем, демонстрирует доведенный до абсурда эгоизм. Все, кто живет историческим сознанием, кажутся эбрам ущербными, по их мнению, лишь они сами представляют истинный цвет Вселенной. Говоря об одной из инопланетных культур, "интеллектуальные консервы" заявляют: "У Кометы крошечная твердая головка и гигантский пыльный хвост. Так и эти цивилизации: их жалкое настоящее блекло по сравнению с чудовищным хвостом прошлого. Если они и пытались плестись куда-то, то спиной вперед, ибо сердце их было в хвосте".

То, что произошло на Элинии, было результатом нерассуждающего прогресса, и повинна в катастрофе провиденциальная установка: "Нас не интересуют ничьи точки зрения. Мы эбры, и нам достаточна одна точка зрения - своя. Другие нам не нужны Мы мчимся вперед сквозь толщу времен, и разные точки зрения привели бы лишь к тому, что мы потеряли бы координаты. Мы бы не могли определить, где будущее и в какую сторону двигаться".

Очень созвучны эти романные дебаты популярным сегодня рассуждениям об истории и ее закономерностях. Но созвучие это носит характер дежурного поддакивания. Уже айтматовская притча о манкуртах появилась как обобщение расхожих инвектив против беспамятства, наполнявших критику и публицистику в семидесятые годы. А сегодня такие правильные мысли особенно нуждаются в каком-то интересном образном воплощении. Заставить "заиграть" их могут оригинальные прочтения истории. Собственно говоря, ничего нового не было в обсуждаемых здесь темах и сотни лет назад, когда кто-то выговорил отлившееся в пословицу: "Не будь грамотен, будь памятен". Все нравственные принципы и коллизии, на которых стоит литература, стары, как мир, но каждому поколению дано вдохнуть в них новую жизнь.

У фантастики долгое время было большое преимущество перед другими жанрами: она могла "подбираться" к этим самым принципам в ту пору, когда, скажем, для сугубого реализма коснуться их всерьез было труднее. Тоталитаризм, экологический кризис, нелинейность прогресса, многовариантность исторического развития - это было на долгие годы изъято из обсуждения серьезной литературой. Потому и была в авантаже фантастика: хоть на других планетах или в других измерениях она моделировала ситуации и подвергала испытанию на прочность принципы, определявшие наше "тутошнее" вынужденное молчание. И ей прощалось многое - за тему.

Сегодня, когда "все можно", когда реалистическая проза копает где хочет, фантастике предстоит борьба за читателя. Пока он по инерции еще хватает любую книжку, изданную под грифом "НФ", но завтра лимит априорного доверия может быть утрачен, если по-прежнему на страницах романов будут действовать образы-функции, отрабатываться ситуации, давно ставшие хрестоматийными. Научная фантастика сильна выдумкой, умением показать необычное в обычном, остраненно взглянуть на действительность. На этом пути ее и ждут удачи.

Когда я слежу за развитием возможных моделей исторического процесса, создаваемых Андреем Аникиным в повести "Смерть в Дрездене" (сборник А. Аникина "Вторая жизнь". Издательство "Молодая гвардия", М. 1988), меня заставляет сопереживать сама причастность к поиску. Ведь судьбы героев на моих глазах меняются по произволу случая. И все же, все же ловлю себя на том, что и на "втором круге" наблюдаю за ними не как за пешками. Будь та же самая событийная канва передана иным языком, не с таким умением стилизована манера письма, я бы, может быть. и не стал дознаваться, что там сталось с Европой в результате предположенной смерти Наполеона накануне похода в Россию.

Один из героев повести заявляет: "Люди определяют события и должны отвечать за них". Звучит мажорно, но действительность очень часто противоречит такому воззрению - словно движимые роком, человеческие множества вовлекаются в деяния, которые замыслил кто-то там, "наверху".

Эксперименты такого рода: "а что было бы, если бы" - всегда занимают нас, хотя мы и знаем, что нет ничего бессмысленнее подобных гаданий. Всякая переломная эпоха вызывает у людей потребность в возвращении к некоей стартовой точке, ибо снова в порядок дня становится вопрос: а правильно ли выбран путь, не ввергнем ли себя опять в роковой круговорот?

Сегодня то и дело приходится слышать рассуждения: "если бы Ленин прожил еще...", "если бы выбрали не Сталина...", "если бы не свернули нэп...". Озабоченность такими темами способна вызвать разве что томление духа, но в искусстве она притягательна: творимый мир бесконечно многолик, одно мановение художника меняет узор судеб этого мира. Тут фантазия - не заложница суемудрия, она возносит человека к осознанию своей действительной значимости, суверенности...